История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

караул вокруг Капитолия весьма небрежно, так что Сабин смог вызвать к себе своих детей и племянника Домициана. Он также отправил гонца с письмами к командирам победоносной армии, описывая своё положение и необходимость срочной помощи. Впрочем, ночь прошла так спокойно, что он мог бы уйти без риска и спастись.

На рассвете, прежде чем начались военные действия, он послал к Вителлию видного офицера Корнелия Марциала с жалобой на нарушение соглашения, резню, произошедшую накануне, и осаду, которой он был вынужден подвергнуться на Капитолии. Чтобы показать несправедливость действий против него, он добавил в письме, которое вёз Марциал:

«Я не принимал участия в войне, оставался в покое как простой сенатор, пока ваш спор с Веспасианом решался в битвах легионов, взятии городов и опустошении Италии. Уже восстали Испания, Британия и Галлия; а брат Веспасиана оставался вам верен, пока вы сами не предложили ему переговоры. Мир и согласие полезны побеждённым и лишь славны для победителей. Если вы сожалеете о шагах, которые сами предприняли, то не мне следует мстить силой после того, как вы обманули меня коварством; не на сына Веспасиана, едва вышедшего из детства, следует обращать ваш гнев. Что вы выиграете от смерти старика и юноши пятнадцати лет? Идите навстречу легионам, оспаривайте у них свои права: исход битвы решит всё остальное.»

На эти упреки Вителлий ответил лишь извинениями, сваливая вину на солдат, чье чрезмерное рвение подавляло его скромность. И он предупредил Марциала, чтобы тот тайно вышел через потайную дверь, дабы не поплатиться жизнью за послание, которое он доставил ради мира, ненавистного солдатам. Таким образом, Вителлий, не имея власти ни приказывать, ни запрещать, перестал быть императором, а стал лишь поводом и причиной войны.

Едва Марциал вернулся в Капитолий, как германские когорты пошли на приступ. У них не было предводителя, который бы их воодушевлял, и каждый солдат действовал по собственной воле, повинуясь лишь своей ярости. Не утруждая себя подготовкой осадных машин или запасом метательных снарядов, они бросились вперед, вооруженные лишь мечами, сквозь град черепицы и камней, сыпавшихся на них с крыш портиков, обрамлявших улицу с обеих сторон. Они подожгли ворота и уже готовы были ворваться через пролом, который открывал им огонь, если бы Сабин не соорудил баррикаду из многочисленных статуй, оказавшихся у него под рукой. Эти памятники славы героев древнего Рима, нагроможденные друг на друга, остановили нападающих.

Но те не отступили и, не сумев прорваться здесь, предприняли две другие атаки. Со стороны убежища Ромула [18] им удалось добиться успеха. В этом месте частным лицам разрешалось строить, поскольку в эпоху мира, когда Рим властвовал над миром, никто не опасался военных угроз, и здания поднимались до уровня Капитолийского холма. Солдаты Вителлия, взобравшись на крыши этих домов, сражались с таким преимуществом, что сопротивляться им стало невозможно. В этом отчаянном положении прибегли к огню: то ли нападающие подожгли здания, чтобы облегчить себе вход, то ли, как многие полагали, осажденные, пытаясь задержать напор врага. Это осталось неясным. Так или иначе, огнь, перекидываясь с одного строения на другое, достиг храма Юпитера Капитолийского, который полностью сгорел.

Это событие Тацит оплакивает как самое печальное и позорное в истории римского народа. «Без вмешательства врагов, – пишет он, – в то время, когда боги были к нам благосклонны, если бы наши преступления не лишили нас их защиты, обитель Юпитера Капитолийского, освященная верой наших предков как залог вечности нашей империи, это величественное здание, которого не осквернили ни Порсенна, перед которым город сдался, ни галлы, захватившие его, – погибло от ярости наших же правителей». Храм уже горел во время войн Суллы [19], но тогда по злому умыслу частных лиц. Теперь же его осаждали по всем правилам и подожгли открыто. Какой военный успех? Какая награда [20] могла возместить столь гибельную потерю?

Если осажденные были виновниками пожара, они не извлекли из своего преступления выгоды, ибо германские когорты не испытывали недостатка ни в хитрости, ни в отваге в опасных ситуациях. Напротив, в стане противника царили замешательство и страх: их вождь, от природы робкий, а теперь и вовсе растерянный и оцепеневший, не мог ни мыслить, ни говорить, ни слышать. Он не слушал чужих советов, но и сам не мог принять решение. Он метался то в одну, то в другую сторону, повинуясь крикам врагов. Он отменял свои же приказы и приказывал то, что только что запретил. Вскоре каждый стал сам себе командиром, и, как это бывает в критических ситуациях, все отдавали приказы, но никто их не исполнял. Наконец, бросив оружие, они думали лишь о том, как спастись бегством. Победители ворвались в ярости, предавая все огню и мечу, не встречая сопротивления, кроме горстки храбрых офицеров, которые погибли в бою. Флавий Сабин не пытался ни защищаться, ни бежать: его схватили, как и Квинтия Аттика, действующего консула, чье высокое звание привлекло к нему внимание, равно как и безрассудная смелость, с которой он распространял среди народа прокламации, восхваляющие Веспасиана и поносящие Вителлия. Другие знатные лица спаслись разными путями: одни переоделись рабами, другие укрылись у верных клиентов, спрятавшись среди поклажи. Некоторые, узнав пароль, которым пользовались враги, ловко применяли его – то отвечая на вопросы, то задавая их сами, – и их дерзость стала их спасением.

Домициан при первом же натиске войск Вителлия спрятался в жилище храмового сторожа; затем верный и находчивый вольноотпущенник облачил его в льняную одежду, какую носили служители культа, и он оставался незамеченным среди них, пока не стихла буря. После этого он удалился в дом одного из клиентов своей семьи, где переждал опасность. Позже он увековечил это событие двумя памятниками: первый – скромный, возведенный при жизни отца, – небольшая часовня в честь ЮПИТЕРА СПАСИТЕЛЯ на месте сторожки, которую велел снести; алтарь и мраморная плита с описанием его приключения. Второй – великолепный храм, который он построил и освятил, уже будучи императором, в честь ЮПИТЕРА ХРАНИТЕЛЯ, где изобразил себя в объятиях бога.

Сабина и Аттика, закованных в цепи, привели к Вителлию. Тот встретил их у входа во дворец – без волнения, без гнева, к великому неудовольствию тех, кто требовал позволения казнить их и награды за якобы оказанную услугу. Самые дерзкие кричали в исступлении и ярости, к ним присоединилась подлая толпа, собравшаяся вокруг. Все требовали казни Сабина, перемежая угрозы лестью. Вителлий попытался утихомирить их мольбами, но в конце концов уступил их настойчивости. Тут же они схватили Сабина, изрубили его, отсекли голову и поволокли тело к Гемониевой лестнице.

Так погиб человек, вовсе не заслуживающий презрения. Он служил республике тридцать пять лет, отличившись как в мирное, так и в военное время. Его никогда не обвиняли ни в алчности, ни в несправедливости; разве что в излишней болтливости – вот единственный упрек, который завистники могли ему справедливо предъявить за долгие годы высоких должностей: семь лет он управлял Мёзией, двенадцать был префектом Рима. В последние мгновения жизни одни сочли его трусом, другие – умеренным и бережливым к крови сограждан. Какими бы мотивами ни объясняли его поведение, ясно одно: он оказался неспособен возглавить столь важное дело. И если, как утверждает Тацит, до возвышения Веспасиана Сабин был украшением своего рода, то последующие события доказали, что Веспасиан превосходил его и умом, и силой духа. Его смерть обрадовала Муциана; политики же утверждали, что она пошла на пользу общественному спокойствию, ибо согласие едва ли сохранилось бы между двумя людьми, каждый из которых мог претендовать на все: один – как брат императора, другой – как тот, кто даровал ему власть.

Народ продолжал требовать казни консула. Но Вителлий твердо отказал. Он был весьма доволен тем, что Квинтий объявлял всем, кто желал его слушать, что это он поджег Капитолий. Будь то искреннее